- Пускай все узнают...

- Иосиф Абрамыч... - заговорил Морозка глухим, потемневшим голосом. - Ну, пущай - отряд... уж все равно. А мужиков зачем?

- Слушай, дорогой, - сказал Левинсон, обращаясь к Рябцу и не замечая Морозки, - у меня дело к тебе... с глазу на глаз. Он взял председателя за локоть и, отведя в сторону, попросил в двухдневный срок собрать по деревне хлеба и насушить пудов десять сухарей.

- Только смотри, чтоб никто не знал - зачем сухари и для кого. Морозка понял, что разговор окончен, и уныло поплелся в караульное помещение. Левинсон, оставшись наедине с Баклановым, приказал ему с завтрашнего дня увеличить лошадям порцию овса:

- Скажи начхозу, пусть сыплет полную мерку.

IV

Один

Приезд Морозки нарушил душевное равновесие, установившееся в Мечике под влиянием ровной, безмятежной жизни в госпитале. <Почему он смотрел так пренебрежительно? - подумал Ме-чик, когда ординарец уехал. - Пусть он вытащил меня из огня, разве это дает право насмехаться?.. И все, главное... все...> Он посмотрел на свои тонкие, исхудавшие пальцы, ноги под одеялом, скованные лубками, и старые, загнанные внутрь обиды вспыхнули в нем с новой силой, и душа его сжалась в смятении и боли. С той самой поры, как остролицый парень с колючими, как бодяки, глазами враждебно и жестоко схватил его за воротник, каждый шел к Мечику с насмешкой, а не с помощью, никто не хотел разбираться в его обидах. Даже в госпитале, где таежная тишина дышала любовью и миром, люди ласкали его только потому, что в этом состояла их обязанность. И самым тяжелым, самым горьким для Мечика было чувствовать себя одиноким после того, как и его кровь осталась где-то на ячменном поле. Его потянуло к Пике, но старик, расстелив халат, мирно спал под деревом на опушке, подложив под голову мягкую шапчонку.